сто лет одиночества

В моём сердце огромное количество зависти, я сегодня вдруг поняла.
Я завидую людям, которым говорят «спасибо» за успешно сделанную работу. Даже когда это формальность в рамках корпоративной этики. Особенно сильно — когда живые люди говорят искренне и от души.
Завидую тем, кто может получить поддержку от своей семьи. Завидую тем, у кого поддерживающие родители, и тем, кому есть куда прийти вечером к мужу-жене-любовнику, и побыть слабым, и быть обнятым, и поглаженным по голове, и услышать «я в тебя верю», или «ты справишься», или «да и пускай, а я с тобой».
Да, я помню, что мощный поток живой энергии в рамках моей родной семьи, родовое моё наследство и богатство, всегда существует и всегда доступнен, как и любому живому человеку. Неисчерпаемый. Но мне отчаянно не хватает явного и ясного ответа мира, у меня недостаточно сил, додумывать за весь мир, когда он молчит — даже если он молчит и улыбается. Это (пока что?) выше моих сил.
Я сама себе говорю спасибо. Сама себя хвалю, когда молодец. И прощаю, когда не очень. Сама себе говорю, ты сильная, ты справишься. Сама себе говорю, Таня, Танюша, я тебя никогда не брошу.

В моём сердце накопилось огромное количество слёз, которые невозможно выплакать в одиночестве. Я везунчик, у меня много прекрасных и действительно хороших друзей. Но, знаешь, так получилось, на прошлой неделе, когда было по-настоящему тоскливо, я трижды — трём разным людям — написала, «тоска». Мне трижды написали в ответ, «не грусти».
Я не в претензии. Это действительно лучше, чем ничего. И потом, это пожалуй тоже моя собственная ответственность, уметь просить побыть рядом, не отказываясь выслушать. Но я не умею. И после «не грусти» я не умею сказать, что вот, понимаешь, у меня не ноготь сломался. У меня прошло два года со смерти папы, и вот я уже сутки сижу дома одна и не могу перестать вспоминать всё что было два года назад, поминутно, и снова и снова, и это невозможно, невыносимо, невозможно — не грустить.

Дело не в том, что некому поплакать в жилетку. Я не хочу плакать, на самом деле. Хочется просто жить. Плакать можно на кладбище, например. Не хватает тёплого угла, куда можно приехать, нарыдавшись на кладбище, и забыть например купить еды по дороге, и чтобы всё равно было бы что поесть.

У меня отличные друзья, но правда жизни в том, что кто бы кому ни был друг, товарищ и брат — мы рождаемся в одиночестве, и умираем в одиночестве. И как бы сильно друзья нас ни любили, правда жизни в том, что жизнь у каждого своя, отдельная, самостоятельная. Это очень, очень, очень много: когда есть кому отправить открытку из любого уголка мира. Спасибо всем, кто. Я думаю о вас с огромной любовью, сейчас и всегда.
Но сейчас понимаю, мне этого мало. Жизнь, она продолжается двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Семьсот километров — это меньше, чем две тысячи, но всё равно слишком далеко, чтобы в полночь, когда накатывает невыносимая, невыносимая тоска, куда-то уйти, убежать, сбежать, сдаться.

Я бы сдалась, но сдаваться некому, тут в плен не берут, и потом, от тоски не умирают. Одиночество — это как гравитация, бессердечная и равнодушная сила, мирозданию всё равно, радует тебя это, или разрывает на части. Пара кругов вокруг дома, возвращаюсь к котику и к пустой кухне, повторяя — Таня, я тебя не брошу. Я тебя не брошу. Ну и, «ты справишься». Справлюсь, куда я денусь.

Огромная пустая равнина, и я в центре, смотрю на бесконечный простор. Звёздное небо над головой, и нравственный закон везде, где ему следует быть. Свобода, возможности, великолепный открытый мир. Строить свою жизнь самой, самой за всё отвечать.
Начну, пожалуй. Буду надеяться, что справлюсь.

1d1f_140


Сувенирный лоток в центре старого города, Бергамо. Украшения, сделанные из пластика и натуральных цветов. Незабудки мои ненаглядные, и разные другие. Низкий поклон в сторону тех, двоих (матушки-природы и бога, кто бы из них всё это ни создал), которые поистине мастера тонкой работы, и никогда не ленятся.